Приём детей в экстренном порядке проводится каждый день, круглосуточно. Госпитализация в плановом порядке проводится ежедневно.

Если ребенок плачет…


«Я не намерен нытъ вместе со всеми в унисон на тему, как мы разру­шили нашу медицину и как у нас все ужасно плохо. Не имею права расстраиваться, потому что мне некогда даже думать об этом. Надо вот ремонт в отделении сделать — и мы его потихоньку делаем».

Владимир ФИДЕЛЬСКИЙ: «Если ребенок плачет — всегда виноваты взрослые»

Есть такая поговорка: «Вра­ча создал Бог». Эти слова с полной ответственностью можно отнести к заведующему от­делением реконструктивно-пластической хирургии клиники «ОХМАТДЕТ» Владимиру Фидельскому. Он более тридцати лет при­шивает руки, ноги, пальцы, кисти и часто делает это даже не как скульптор или портной, а как фо­кусник. Представьте случай: ребен­ку оторвало кисть, а ее не только вернули на место, но и сделали так, что ею можно играть на пианино.

Не только сохранить, но и заставить работать

— Владимир Васильевич, что такое реконструктивно-пластическая хирур­гия в детской травматологии?

—  Наше направление довольно-таки сложное. В первую очередь, оно призвано исправлять то, что можно исправить после сложной травмы или врожденных пороков развития у детей. Отличие от обыч­ной хирургии в том, что все опера­ции проводим под микроскопом: мы как бы перемещаем ткани из одной области тела в другую, пере­саживаем их туда, где есть дефект. По сути, это — аутотрансплантация. Иногда такие операции длятся от трех до восьми часов — настоль­ко они сложны технологически. Полгода назад брали фрагмент ко­стной ткани ноги ребенка и пере­саживали на руку. У этого малень­кого мальчика после сложного пе­релома начался остеомиелит — кость на руке просто погибла. Мы вернули малышу руку, создав ее из кости его собственной Ноги.

—  В чем особенность таких опера­ций, какие используются технологии?

—  Важно провести пластику так, чтобы это не сказалось потом на здоровье ребенка. В подобных операциях важны два этапа: со­хранить и приживить орган, а также восстановить потерянную функцию и заставить работать по­страдавший орган. Вообще же в этой работе есть масса сложнос­тей: нужны условия для опера­ций, особый инструментарий, ко­торый в Украине почти не дела­ют, возможность хранить все фрагменты тканей, которые нуж­ны для реконструкции и пласти­ки. Если поступает тяжелый ребе­нок, мы просим тех, кто оказывал ему первую помощь, не растерять то, что осталось от пострадавшего органа, сохранить все его фраг­менты. Когда узнаем о случае, со­званиваемся, вся бригада врачей собирается и вместе готовится к операции. Телефоны не отключа­ем ни на минуту.

—  Известно, что вам приходилось оперировать сложнейшие раны-укусы. А приучить владельцев собак выгули­вать своих питомцев в намордниках когда-нибудь сможем?

—  Был период, когда травм от укусов собак было невероятно много. А вот последние два года их количество снизилось. На мой взгляд, какая-то доля активности взрослых в этом есть. После траги­ческих случаев, скорее всего, стали заводить бойцовских псов меньше, а может, родители чаще предуп­реждают детей об опасности. Мое же личное отношение к собакам бойцовских пород крайне негатив­ное. С такой псиной должен рабо­тать специалист-кинолог, а собака не может находиться в городе без намордника и поводка, тем более, вблизи школы или детской пло­щадки. Ну, и законы для наруши­телей необходимы пожестче.

«На меня бросались с ножом»

— Вы много общаетесь с родителями детей, получивших ту или иную трав­му. Как они ведут себя? Стараетесь успокоить или строги с ними?

— Родители ведут себя по-раз­ному. Таков закон природы. Успо­коить многих часто просто невоз­можно: им в момент шока ничего не объяснишь. Мы стараемся бед­ным мамам и папам внушить, что­бы они слушались нас и терпели. Объясняем, что задача врачей, и их тоже — не оставить ребенка на всю оставшуюся жизнь инвали­дом. Есть мамы-папы, которые за­мыкаются в себе, есть очень агрессивные. Также встречаются отцы, которые уходят из семьи, где слу­чилось несчастье, а все муки при­нимает на себя мать. И таким от­цам часто плевать на наше мне­ние. Жизнь есть жизнь, и все в ней у разных людей происходит по-разному. Однажды у меня был слу­чай просто дикий: родной дядя тя­жело травмированного мальчика пытался меня зарезать в моем же кабинете, приставив к горлу нож. Но я спокойно ему сказал: «Если ты меня сейчас убьешь, то лечить мальца будет некому. Кроме меня в отделении никого нет». И он тут же меня отпустил.

Нам с детства объясняют: хо­дить на красный свет нельзя, с дерева можно упасть, а совать руку в огонь не нужно. Но травм меньше не стано­вится. В период школьных каникул несчастных случаев с детьми больше?

Конечно. Я не устаю повто­рять одно и то же: ребенок до семи лет не может переходить самостоя­тельно дорогу, а сейчас это часто невозможно сделать даже на пере­ходе. Он должен быть не только в поле зрения, но и в зоне досягае­мости взрослого, чтобы его можно было в любой момент схватить за шкирки. К нам часто попадают ребята с травмами, связанными с сельхозтехникой. Понятно, что де­ти должны помогать родителям, и наша культура такова, что в селе к труду приучают совсем мальцов. Но их нельзя оставлять одних ни на секунду. Мне приходилось опе­рировать детей, чьи руки попадали в соломорезки, под комбайны, под маховики сенокосилок. Таких травм особенно много летом.

 

 

 

Хирург-реалист…

«Да, у нас, как и у всех, отключают свет, но мы добились, чтобы «ОХМАТДЕТ» купил свою транс­форматорную подстанцию. И ни разу не сидели без электричества. Медицина — это не только какая-то там неслыханная аппаратура, инвестиции и прочее. Сегодня можно сколько угодно говорить о безденежье, но от разговоров де­нег больше не станет. Просто если человек что-то хочет делать — он делает, а если не хочет, то находит тысячи причин не делать ничего. У каждого из нас есть мозги и сво­бода выбора».

… и романтик.

«В молодости я был невероятным романтиком: любил на звезды смо­треть, читал все подряд, без разбо­ру, увлекался всем на свете. Сей­час на жизнь смотрю более фило­софски, спокойнее, по принципу: «Дай мне силы изменить то, что я могу изменить, выдержку, чтобы не менять того, чего я не в силах изменить, и мудрость — отличить первое от второго».

 

Телефоны не отключаем ни на минуту

 

—   Хотя опасность подстерегает ре­бятню и дома, в городской квартире…

—     Несомненно. Не стоит ду­мать, что квартира — место без­опасное. В квартирах травм бывает множество, в том числе связанных с бытовой техникой и электриче­ством. В моей практике были слу­чаи, когда дите привозили в опе­рационную со втиснутой в кухон­ный комбайн рукой.

— Зимние развлечения тоже до­бавляют вам маленьких пациентов?

— Еще бы! Коньки, санки, па­дения с горок и, конечно, петар­ды. Несмотря на все запреты, травм, связанных с пиротехникой, меньше не становится. Перед Но­вым годом и сразу же после него отделение имеет, как правило, не­сколько случаев так называемой «взрывной» травмы — одной из са­мых сложных в лечении. Это и ожог, и контузия ткани, и отрыв пальцев рук, а порой — и всей ки­сти. Сегодня многие говорят, что молодые родители безответствен­ные, не такие, мол, как были двад­цать лет назад. Ерунда это все! Всем свойственны чувства, все мо­лодые хотят любить. Но далеко не у всех есть чувство ответственнос­ти за жизнь маленького человека. И я никогда не устану повторять: «Если ребенок плачет — всегда ви­новаты взрослые».

— Чтобы овладеть таким уровнем операций, сколько нужно учиться хи­рургическому ремеслу?

Я всю жизнь учусь. И преде­ла совершенству нет.

— Хватает ли в Украине детских хирургов-травматологов?

— Очень не хватает, как и вра­чей вообще. Трудная это работа, нервная, с бессонными ночами, дежурствами. Но хирург не может быть эмоционален, если уж взялся за это дело. Голова должна быть холодной и ясной. Мне приходи­лось спасать детские жизни не только на операционном столе. Однажды спас собственную дочку (сегодня она уже врач, медицин­ский психолог), которая фактиче­ски утонула: успел вытащить из воды, перевернуть вниз головой и вылить из ее тельца воду, похлопав по спине. Хирург должен прини­мать решения мгновенно — права на ошибку у него нет. Я еще в ин­ституте понял, что смогу быть хи­рургом, когда, ассистируя на опе­рации, держал в руках бьющееся сердце.

Если уйду из медицины — открою мастерскую.

— Как проводите свободное время? Есть ли у вас хобби, увлечения?

—У меня нет свободного вре­мени, я его не люблю и совсем не знаю, как правильно отдыхать. Поехали в этом году с женой в Турцию. Мне там очень понрави­лось. Но уже через три дня стал скучать, хотя море люблю. Я ро­дом из Крыма, там же под давле­нием мамы поступал в мединсти­тут. А ведь на самом деле хотел быть строителем или инженером. Очень нравилось все делать свои­ми руками — даже пошел на завод, поработал фрезеровщиком у стан­ка. Это умение сейчас пригоди­лось. Все приспособления, кото­рые нужны для операций, делаю сам, сам чиню весь медицинский инструментарий, как положено, под лупой, с микроскопом. Для большинства оригинальных при­способлений делаю чертежи. Дома у меня шикарная мастерская. Иногда думаю: когда уйду из ме­дицины, обязательно открою свою мастерскую.

— Вас огорчает состояние совре­менной медицины в нашей стране, или вы уже привыкли к тому, что с ней происходит в последнее время?

— Говорят, что абсолютные оптимисты — они и есть полные идиоты. Я ведь не похож на идио­та, правда? Но не намерен ныть вместе со всеми в унисон на тему, как мы разрушили нашу медицину и как у нас все ужасно плохо, поч­ти катастрофично. Не имею права расстраиваться, потому что мне некогда даже думать об этом. Надо вот ремонт в отделении сделать — . и мы его потихоньку делаем. Нуж­но инструмент чинить — так я его тоже сам починю и коллег ремеслу научу. Обычно уже знаю, что и ко­гда у нас должно закончиться — шовный материал, лекарства — и потому заранее все припасаю. И «караул!» не кричу. Мы ведь боль­шую часть времени проводим на работе, поэтому я хочу, чтобы здесь трудился нормальный здоро­вый коллектив, чтобы людям было комфортно работать, чтобы у из­мученных мамок не так болела ду­ша… Бывали и похуже времена, поверьте.

Галина Лебединская, для «Новой» газеты»